«Белые списки», блокировки и вечный VPN: как айтишники переживают ужесточение интернет‑цензуры в России

На работе мы много лет общались в мессенджере: никто никогда не запрещал пользоваться им для рабочих задач. Формально коммуникация должна вестись по электронной почте, но это неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.

Когда начались серьёзные проблемы с привычным мессенджером, мы в спешке попробовали перейти на другой софт. У компании уже давно есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но распоряжения, что общаться надо строго в них, до сих пор нет.

Более того, нам прямо сказали: не делиться в этом корпоративном мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы, потому что он не обеспечивает должной защиты и конфиденциальности. Получается абсурд: своими же инструментами пользоваться нельзя, потому что они небезопасны.

Сам мессенджер работает плохо. Сообщения доставляются с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет каналов, как в популярных сервисах, нельзя увидеть, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение тормозит, клавиатура перекрывает пол‑чата, последние сообщения не видно.

В итоге общаемся в компании «кто во что горазд». Старшие коллеги сидят в почте, многим так привычнее, хотя это ужасно неудобно. Большинство продолжает пользоваться заблокированным мессенджером через VPN. Я тоже, поэтому постоянно переключаюсь между VPN‑сервисами: наш корпоративный не обеспечивает доступ к нужным ресурсам, и чтобы написать коллегам, я включаю свой личный, зарегистрированный за рубежом.

Никаких разговоров о том, чтобы помочь сотрудникам с обходом блокировок, я не слышала. Напротив, ощущается тенденция к максимальному отказу от «запрещённых» ресурсов. Коллеги реагируют иронично, будто их это развлечет: «Ну, ещё один прикол». А меня и сама ситуация, и это легкомысленное отношение дико выматывают. Кажется, что я одна по‑настоящему осознаю, насколько сильно всё закручивается.

Блокировки усложняют жизнь во всём, что связано с доступом к информации и связью с близкими. Чувствуешь, будто над тобой стоит серая туча, и поднять голову почти невозможно. Ты пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и смиришься с этой новой реальностью.

Про планы ограничивать доступ к сервисам для пользователей с VPN и отслеживать, какими именно VPN они пользуются, я читала только мельком. В новости вчитываться тяжело психологически. Постепенно приходит ощущение, что приватности больше не существует и повлиять на это невозможно.

Единственная надежда — на некую «подпольную лигу свободного интернета», которая ищет новые способы обхода ограничений. Когда‑то VPN тоже не было в нашей повседневной жизни, а потом они появились и долго работали. Очень хочется верить, что и сейчас появятся новые инструменты для скрытия трафика для тех, кто не готов мириться с нынешними правилами.

До пандемии коронавируса на рынке было огромное количество решений от зарубежных вендоров, интернет развивался семимильными шагами. Скорость соединения росла и в Москве, и в регионах. Сотовые операторы дошли до тарифов с безлимитным интернетом по очень низким ценам.

Сейчас всё выглядит намного печальнее. Идёт деградация сетей: оборудование стареет, меняют его несвоевременно, поддержка слабая. Развитие новых сетей и расширение проводного интернета тормозятся. Это особенно заметно на фоне отключений связи из‑за угрозы беспилотников, когда мобильные сети глушат и никакой альтернативы в этот момент нет. Люди массово тянут домой проводной интернет, операторы перегружены, сроки подключения растут. Я, например, полгода не могу провести интернет на даче. С точки зрения технической инфраструктуры интернет в стране явно деградирует.

Все эти ограничения сильнее всего бьют по удалёнке. Во время пандемии бизнес увидел, насколько это удобно и экономически выгодно. Теперь же из‑за отключений интернета сотрудников приходится возвращать в офисы, аренда площадей снова дорожает.

Наша компания небольшая, и вся инфраструктура — наша собственность: мы не арендуем сторонние серверы и не используем чужие облака. Это частично страхует нас от блокировок популярных сервисов.

Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, не получится. VPN — это не конкретный сервис, а технология. Полный запрет технологии — всё равно что отказаться от автомобилей и вернуться к повозкам. В современной экономике это практически невозможно: банковские системы завязаны на защищённые соединения. Если блокировать все VPN‑протоколы, тут же перестанут работать банкоматы, платежные терминалы, посыплется масса критически важных сервисов.

Скорее всего, продолжатся точечные блокировки отдельных VPN‑служб и сервисов. Но поскольку мы используем собственные решения и контролируем инфраструктуру, рассчитываю, что по нам это ударит меньше.

Режим «белых списков» я, как инженер, считаю логичным направлением, если государство стремится к созданию защищённых сетей. Проблема в другом: пока в «белые списки» включено ограниченное число компаний, критерии непрозрачны. Это порождает нездоровую конкуренцию, когда одни игроки получают преимущество, а другие — нет. Нужен понятный и по возможности некоррупционный механизм включения в такие списки.

Если компании удаётся попасть в «белые списки», её ресурсы тоже становятся «привилегированными»: сотрудники могут удалённо подключаться к корпоративной инфраструктуре, а через неё — к нужным внешним ресурсам, включая зарубежные. При этом сами иностранные сервисы в общенациональный «белый список», очевидно, не попадут. Поэтому для бизнеса, завязанного на зарубежные решения, критично либо оказаться в этом списке, либо продолжать использовать VPN‑выходы за рубеж.

Ужесточение ограничений я воспринимаю без паники: для любой технической проблемы можно найти решение. Вводят новую блокировку — будем искать новые способы обхода. Когда у большинства пользователей начались проблемы с мессенджером, мы заранее подготовили альтернативное решение, и у наших сотрудников он продолжил работать.

Часть ограничений мне понятна — например, меры, связанные с угрозой беспилотников. Без них атаки могли бы быть намного проще и массовее. Логичным с точки зрения нынешних реалий выглядит и блокировка ресурсов с «экстремистским» контентом: государство не хочет, чтобы граждане попадали под влияние радикальных объединений.

Но блокировки таких платформ, как видеохостинги, популярные соцсети и мессенджеры, вызывают много вопросов. Да, на них есть контент, который власти не одобряют, но есть и огромный массив полезной информации. Гораздо продуктивнее было бы конкурировать за внимание пользователей на этих площадках, а не пытаться просто закрыть доступ.

Инициативы ограничивать работу сервисов на устройствах с включённым VPN я оцениваю отрицательно. Я, например, использую VPN на телефоне для доступа к рабочей инфраструктуре, чтобы оперативно решать задачи. Это не обход блокировок, а элемент корпоративной безопасности. Как в таких условиях отличить «правильный» VPN от «неправильного»?

Прежде чем «вырубать» всё подряд, логичнее было бы опубликовать список разрешённых решений для бизнеса — перечень клиентов и протоколов, одобренных профильным ведомством. Сейчас всё выглядит наоборот: сначала принимают жёсткие решения, к которым ни пользователи, ни компании не готовы, а уже потом думают, чем их заменить. Если бы приемлемые альтернативы предлагали заранее, общество реагировало бы на ограничения с большим пониманием.

Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Государствам во всём мире выгодно выстраивать собственные суверенные интернет‑пространства. Китай начал первым, теперь похожий курс берут и другие страны. Желание иметь полный контроль над национальным сегментом сети для властей абсолютно объяснимо.

Это раздражает, потому что блокируют сервисы, к которым мы привыкли, а их замена пока работает хуже. Ломаются пользовательские привычки. Но если однажды получится полноценно заменить зарубежные платформы, это станет новой нормой. В России огромное количество талантливых программистов, вопрос только в политической воле.

На работу нашей компании последние блокировки почти не повлияли. Мы давно отказались от внешних мессенджеров и пользуемся собственным: там есть чаты, каналы, треды, реакции — в общем, всё, что нужно для внутренней коммуникации. На десктопе приложение работает отлично, на телефоне есть мелкие недочёты, но жить можно.

Мы пользовались этим корпоративным мессенджером ещё до того, как выбор альтернатив фактически исчез. Внутри компании вообще действует негласное правило: использовать по максимуму собственные решения. Поэтому разработчикам в общем‑то всё равно, доступен внешний мессенджер или нет.

Некоторые западные нейросети нам доступны через корпоративные прокси. А вот новые сервисы с ИИ‑агентами для написания кода служба безопасности отключает из‑за риска утечек. При этом у компании есть свои модели, которые активно развиваются. По ощущениям, многое сделано на основе западных решений — где‑то утёк код, кто‑то что‑то подсмотрел и воспроизвёл. Но с инженерной точки зрения это нормально, результатом мы пользуемся без особых претензий.

На рабочий процесс всё это почти не влияет. А как простому пользователю мне, конечно, неудобно каждые 20 минут включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому политические решения вызывают не столько эмоции, сколько бытовое раздражение: стало просто менее удобно жить.

Реальная проблема — связь с родными за границей. Хочешь позвонить маме — один сервис не работает, другой тоже, третий открывается только через танцы с бубном. Пока вспомнишь, какое приложение сейчас доступно, пока всё настроишь, половина вечера пройдёт.

Многие опасаются ставить новые отечественные мессенджеры из‑за возможной слежки. Лично я считаю, что почти все приложения в той или иной мере собирают данные пользователей — так устроена современная цифровая реальность. К тому же у меня как у мигранта и так есть обязательное приложение, которое 24/7 отслеживает геолокацию. На этом фоне ещё один сервис с потенциальным трекингом кажется уже не таким страшным.

Жить в России стало ощутимо неудобнее, но я не уверен, что это само по себе заставит меня уехать. Интернет мне важнее всего в профессиональном плане, и рабочие сервисы трогать вряд ли будут. В остальном я в основном листаю мемы и короткие видео. Странно эмигрировать только потому, что где‑то запретили смотреть рилсы.

Раньше я говорил, что уеду, если заблокируют крупные игровые площадки, потому что много играл. Сейчас стараюсь меньше сидеть в играх, и этот аргумент отпал. Пока работают инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения, — серьёзного повода для отъезда не вижу.

Большинство наших рабочих сервисов перевели на внутренние продукты или на ещё доступные альтернативы. От программ зарубежных брендов, которые ушли с рынка и запретили использовать свой софт в России, мы отказались ещё в 2022 году. Тогда перед банком поставили задачу: максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Часть инструментов — например, для сбора и отправки метрик — мы переписали под себя. Но есть области, которые принципиально не заместить: та же Apple остаётся монополистом, под неё всё равно приходится подстраиваться.

Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не затрагивают — в банке свои протоколы защищённого доступа. По крайней мере пока не было ситуации, чтобы в один день все проснулись и не смогли подключиться к рабочему VPN.

Зато тесты «белых списков» очень ощутимы. В какие‑то дни ты выходишь из дома и внезапно оказываешься без доступа к части сервисов, к которым привык. Раньше интернет был доступен практически везде и всегда, а теперь всё зависит от того, попали ли нужные ресурсы в список разрешённых.

Официально компания ведёт себя так, словно ничего не изменилось: новых инструкций о том, что делать в случае нештатных ситуаций, не появилось. Теоретически нас могли бы вернуть в офисы, объяснив это рисками для удалёнки, но пока до таких мер не дошло.

От популярного мессенджера мы отказались ещё в 2022 году. Тогда вся внутренняя коммуникация в банке одним днём переехала в корпоративный чат. Руководство честно предупредило: «Он не готов к такому наплыву, потерпите полгода, будем дорабатывать». Что‑то действительно допилили, но по удобству это всё равно не то, к чему все привыкли.

Некоторые коллеги, примерно проценты пять, купили самые дешёвые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения. Объяснение звучит в духе теорий заговора: «мне некомфортно ставить рабочий софт на основной телефон». Я спокойно держу всё на своём основном устройстве и каких‑то явных проблем не вижу, тем более в экосистеме Apple не так просто незаметно устроить тотальную прослушку.

Я знакомился с методическими рекомендациями, в которых от разработчиков требуют определять, включен ли у пользователя VPN. На iOS выполнить все эти требования нереально. Система закрытая, функционал для разработчика ограничен. Отслеживать, какими именно приложениями пользуется человек, возможно разве что на взломанных устройствах.

Идея запретить доступ к приложениям из‑за включённого VPN выглядит странно, особенно для банковской сферы и людей, уехавших за границу. Как различить: клиент действительно находится в другой стране и просто хочет перевести себе деньги или использует VPN, сидя дома?

Многие VPN‑сервисы предлагают раздельное туннелирование, когда для отдельных приложений соединение идёт напрямую, без VPN. В таких условиях идея «рубить доступ ко всему при включённом VPN» технически уязвима и экономически крайне затратна. Уже сейчас системы фильтрации периодически дают сбои, и пользователи внезапно обнаруживают, что какие‑то заблокированные ранее сервисы опять открываются без VPN.

Скорее всего, по мере наращивания блокировок такие сбои будут только учащаться: оборудование перегружается, его пытаются обойти, нагрузка растёт. На этом фоне перспектива повсеместного введения «белых списков» выглядит и более реалистичной, и более пугающей: технически проще разрешить ограниченный набор ресурсов, чем пытаться блокировать всё остальное.

Хочется верить, что многие сильные инженеры, способные построить по‑настоящему эффективную систему тотальной фильтрации, либо уехали, либо сознательно не участвуют в таких проектах. Но я отдаю себе отчёт, что это может быть лишь самоуспокоение.

Несколько месяцев назад я относился ко всему происходящему с большим скепсисом, считал, что уровень компетенций регулятора не позволит реализовать по‑настоящему масштабные блокировки. Когда стало ясно, насколько эффективно могут работать «белые списки», скепсис сменился апатией. В мире, где включён режим строгого допуска по списку, я не смогу даже скачать среду разработки, потому что та же Apple, очевидно, в такой список не попадёт.

Есть и другая проблема: помимо основной работы у меня есть личные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Многие зарубежные нейросети, которые дают колоссальный прирост продуктивности, в России и так доступны с трудом. С некоторыми из них я могу выполнять в 10–20 раз больше задач за то же время. Если «белые списки» заработают в полную силу, я просто потеряю этот инструмент и начну подводить клиентов. В таком сценарии серьёзно подумаю об отъезде.

И без того выматывает, что VPN у меня включен фактически 24/7: даже привычный мессенджер нельзя использовать без дополнительной настройки. Моя работа напрямую связана с интернетом, и чем менее свободной становится сеть, тем тяжелее жить. Только успеваешь адаптироваться к очередной волне ограничений, как появляются новые, ещё более жёсткие.

Гибель свободного интернета я воспринимаю очень болезненно — и на уровне крупных технологий, и на уровне государственных решений. Кажется, что сейчас пытаются ограничить буквально всё: вводят блокировки, усиливают слежку. Особенно пугает то, что регулятор становится всё более компетентным и подаёт плохой пример другим странам. Я ожидаю, что по всему миру свободы в сети будет становиться меньше: условная европейская страна при желании может пойти тем же путём.

Жить в России и одновременно работать на иностранную компанию становится сложнее технически. Рабочий VPN у нас использует протокол, который в России уже заблокирован. Подключиться к нему через другой клиентский VPN, установленный тоже в виде приложения, нельзя. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нём свой VPN и только потом подключаться к рабочему — то есть выстраивать двойной туннель.

Сейчас я захожу на рабочие ресурсы через два последовательных VPN. Но если режим «белых списков» станет постоянным и жёстким, велика вероятность, что такая схема перестанет работать. В этом случае, чтобы продолжать выполнять свои обязательства перед работодателем, мне, скорее всего, придётся покинуть страну.

Российский крупный технологический сектор вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, это по‑прежнему сильные команды и мощные разработки. С другой — именно он, по сути, интегрировался с государственным аппаратом, которое IT‑сообщество долгие годы воспринимало как посмешище из‑за непонимания технологий и абсурдных законов. Сейчас получается некий симбиоз власти и больших технологических компаний, и выглядит он крайне неприятно.

Я бы не хотел работать в российских бигтехах и не вижу там для себя перспектив: слишком тесная связка с государством, слишком много компромиссов. То же самое относится к крупным банкам и телеком‑операторам: многие из них фактически были встроены в систему контроля задолго до нынешней волны блокировок, и этот выбор для себя они уже сделали.

Я видел, как из России окончательно уходили компании, которые можно было считать гордостью местного рынка: успешные на мировом уровне продуктовые IT‑команды закрывали здесь представительства и разрывали связи. Это было грустно, но вполне ожидаемо на фоне политического курса.

Ресурсы регулятора меня откровенно пугают. Всё это время структуры, отвечающие за цензуру, не стояли на месте, а получали всё больше полномочий. Провайдерам навязывают их оборудование, на котором, помимо прочего, кто‑то зарабатывает. С потребительской точки зрения это тоже выглядит отвратительно: после внедрения «пакета Яровой» стоимость интернета резко выросла, по сути пользователи стали доплачивать за собственную тотальную запись и хранение трафика.

Сейчас появляются технические средства, позволяющие в любой момент по нажатию кнопки включить режим «белых списков». Пока ещё существуют хаки и протоколы, через которые можно всё это обходить, но, по большому счёту, нет ничего, что нельзя заблокировать при достаточном желании и ресурсах. Дополнительно тревожит, что часть провайдеров уже сама предлагает отдельно тарифицировать международный трафик, фактически поддерживая дальнейшую сегрегацию сети.

С технической точки зрения моё личное решение простое: поднимать собственный VPN. Это недорого, около нескольких долларов в месяц, и один сервер может выдержать довольно много пользователей. Есть протоколы, которые плохо отслеживаются и должны продолжить работать даже после запуска самых жёстких ограничений.

Важно помогать окружающим сохранять доступ к относительно свободному интернету. Задача цензуры — сделать так, чтобы большинство населения не могло позволить себе такой доступ: массовые, простые и дешёвые способы обхода блокировок уже перекрыты. Люди, которые не готовы разбираться в сложных схемах, вынуждены переходить на одобренные внутристрановые сервисы.

Кто‑то после блокировки одного мессенджера переходит в другой, считая, что «победил систему». Но в реальности регулятор достигает главной цели: перетаскивает значительную часть аудитории в более контролируемое пространство. Всё это ориентировано на большинство, а не на то, чтобы «взять за горло» каждого отдельного пользователя.

Технически я чувствую себя относительно защищённым: навыков достаточно, чтобы настроить несколько уровней обхода. Но в этом нет большой победы. Сила свободного обмена информацией в том, что доступ к ней есть у большинства, а не у небольшого технически подкованного слоя. Если свободный сегмент остаётся только для меньшинства, битва за открытый интернет в стране фактически уже проиграна.