Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкий потенциал перемен

Даже после прекращения боевых действий экономические проблемы не исчезнут. Они останутся ядром повестки для любой власти, которая всерьез решит проводить перемены.

Дальнейший анализ сосредоточен не на макроцифрах и ведомственной статистике, а на том, как последствия войны и милитаризации экономики почувствует обычный человек и что это будет означать для политического перехода в России. Именно массовое повседневное восприятие, а не отчеты экспертов, в итоге определит, какие решения окажутся устойчивыми.

Наследие, с которым придется иметь дело, противоречиво. Война не только разрушала институты и связи, но и создавала вынужденные точки адаптации, которые при других политических и правовых условиях могут превратиться в опоры для перехода. Речь не о поиске «положительных сторон» в происходящем, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и с тем ограниченным потенциалом, который все же возник.

Нельзя сводить экономику России образца 2021 года к одной сырьевой модели. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% всего вывоза. В его структуру входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был действительно диверсифицированный сектор, который формировался годами и обеспечивал не только валютные поступления, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на мировых рынках.

Именно по этому сегменту пришелся наиболее болезненный удар. Уже в 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта снизился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть меньше довоенного пика. Особенно просел высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки в значительной степени закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие сложные отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к критически важным технологиям для конкурентоспособной обрабатывающей промышленности. В результате под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала надежду на постепенный уход от сырьевой зависимости, тогда как нефтегазовый экспорт, благодаря перенаправлению потоков, удержался значительно лучше. Зависимость от сырья, которую годами пытались смягчить, стала еще более выраженной — на фоне сужения рынков для несырьевых товаров.

К этому добавились давние структурные деформации. Еще до 2022 года Россия была среди мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Две десятилетия жесткой бюджетной политики при всей ее логике с точки зрения макроустойчивости обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, плохие дороги, устаревшие коммунальные сети, дефицит современной социальной инфраструктуры.

Параллельно происходила системная централизация бюджетных ресурсов. Регионы теряли налоговую базу и самостоятельность, превращаясь в просителей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местная власть без реальных денег и полномочий не в состоянии ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но настойчиво. Судебная система перестала надежно защищать контракты и собственность от произвольного вмешательства государства, антимонопольное регулирование стало избирательным. Это не абстрактные политические претензии, а прямая экономическая реальность: в такой деловой среде, где правила можно изменить по усмотрению силовых структур, долгосрочные инвестиции почти не возникают. Вместо них растут короткие горизонты, уход в офшоры и серые схемы.

Война добавила к этому несколько новых процессов, качественно изменивших ситуацию. Частный сектор оказался под двойным прессом: с одной стороны — вытеснение за счет расширения госбюджета, усиления административного давления и налоговых изъятий, с другой — разрушение рыночной конкуренции как системы.

Малый бизнес сначала получил новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Однако уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность планировать развитие перекрывают эти возможности. С 2026 года резко снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал предпринимателям малого масштаба, что в существующей модели для них почти не остается пространства.

Менее очевидная, но не менее важная проблема — накопленные макроэкономические дисбалансы в результате «военного кейнсианства». Мощный бюджетный стимул 2023–2024 годов обеспечил формальный рост, но этот рост не был подкреплен сопоставимым притоком товаров и услуг на рынок. Отсюда устойчивая инфляция, которую центральный банк пытается гасить жесткой денежно‑кредитной политикой, не влияя на ключевой источник давления — военные расходы. Запретительно высокая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает оборонные программы. С 2025 года рост фиксируется в основном в секторах, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Без активного выравнивания этот дисбаланс сам собой не исчезнет.

Формально безработица находится на рекордно низких уровнях, но за этим показателем скрывается иная картина. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. Оборонка предлагает такой уровень зарплат, с которым многие гражданские предприятия не могут конкурировать, и инженерные кадры, способные заниматься инновациями, уходят в производство продукции, которая буквально сгорает на поле боя.

Важно не преувеличивать удельный вес оборонки во всей экономике: она не является ее доминирующей частью по объему производства. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но оборонный сектор превратился почти в единственный устойчивый драйвер роста: по оценкам экспертов, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что ключевой растущий сегмент выпускает продукцию, которая не создает долговременных активов и гражданских технологий, а быстро уничтожается.

Одновременно эмиграция лишила страну значительной части наиболее мотивированной и мобильной рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных специалистов в потенциально растущих гражданских секторах будет сосуществовать с избытком занятых в сжимающемся оборонном комплексе. Плавного перетока между ними не произойдет автоматически: токарь на оборонном заводе в моногороде не превращается в востребованного специалиста гражданской отрасли по одному административному решению.

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля, но война превратила их из долгосрочного вызова в острый кризис. Старение населения, низкая рождаемость и сокращение трудоспособной части общества дополнились гибелью и увечьем сотен тысяч мужчин, эмиграцией молодых и образованных, резким падением числа рождений. Для преодоления последствий нужны годы, программы переобучения, продуманная региональная политика. Даже при успешной реализации демографические последствия войны будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонно‑промышленного комплекса в случае перемирия без изменения политической системы. Военные расходы, вероятно, могут сократиться, но не радикально. Логика поддержания высокой «боеготовности» в условиях незавершенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в существенно милитаризованном состоянии. Прекращение огня лишь немного снимет остроту, но не устранит структурную деформацию.

Уже сейчас заметны контуры смены экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — элементы мобилизационной экономики формируются не столько формальными решениями, сколько повседневной практикой. В условиях нарастающего дефицита ресурсов чиновникам проще решать спущенные сверху задачи через ручное управление.

После накопления критической массы таких изменений повернуть этот стихийный дрейф к мобилизационной модели будет крайне трудно — как когда‑то почти невозможно было вернуться к рыночной логике после первой советской «пятилетки» и коллективизации.

Есть и динамическое измерение. Пока внутри страны сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, мир поменял не только технологическую конъюнктуру, но и базовые принципы. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Во многих странах «зеленая» энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация производства позволяет рентабельно выпускать то, что еще десятилетие назад казалось невозможным.

Это не разовые события, которые можно просто «изучить». Это смена реальности, понять которую можно лишь участвуя в ней — через собственные ошибки адаптации, новые практики и навыки. Россия в этой новой нормальности почти не участвует, и потому отстает не только по оборудованию и технологиям, но и по образу мышления.

Технологический разрыв — это не только недостача станков и специалистов, которую теоретически можно закрыть импортом и программами обучения. Это разрыв культурный и когнитивный: решения в мире, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос стали частью повседневности, принимают люди, мыслящие иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией и новостными сюжетами.

Когда преобразования в России только начнутся, глобальные правила игры уже окажутся другими. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила старые связи, но и потому, что изменилась сама норма. Отсюда вытекает необходимость приоритетных инвестиций в человеческий капитал, поддержку и возвращение эмиграции: без людей, которые изнутри понимают новую технологическую реальность, никакой, даже самый правильный, набор решений не даст ожидаемого эффекта.

Несмотря на тяжесть ситуации, у послевоенной трансформации есть шансы. Важно видеть не только масштаб накопленных проблем, но и те точки опоры, которые уже появились. Главный ресурс для восстановления связан не с тем, что дала война, а с тем, что станет возможно после ее окончания и честного пересмотра приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от сверхжестких процентных ставок. Именно в этом и состоит основной «мирный дивиденд».

Одновременно четыре года вынужденной адаптации создали в экономике несколько потенциальных опор. Это не готовые ресурсы, а условные возможности, каждая из которых реализуется только при определенной институциональной конфигурации.

Первая опора — острый дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к дорогому труду: мобилизация, эмиграция, переток кадров в оборонные отрасли обострили нехватку людей. Без войны этот процесс тоже шел бы, но намного медленнее. Дорогой труд — не подарок, а жесткое давление на бизнес. Однако экономическая теория и практика подтверждают: высокая стоимость труда подталкивает к автоматизации и технологическому обновлению. Когда дополнительные сотрудники обходятся слишком дорого, у предпринимателей появляется стимул инвестировать в производительность. Но это возможно только при доступе к современным технологиям. Иначе дорогой труд приведет не к модернизации, а к стагфляции: издержки растут, а отдача — нет.

Вторая опора — капитал, который оказался «заперт» внутри страны санкциями. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, теперь во многом вынужден оставаться. При условии надежной защиты собственности этот капитал мог бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без гарантий же он направляется в безопасные активы — недвижимость, валюту, неликвидные накопления — и не работает на развитие производства.

Третья опора — форсированный разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании начали искать российских партнеров там, где раньше все закупалось за границей. Некоторые корпорации целенаправленно выстраивают новые производственные цепочки внутри страны, косвенно поддерживая малый и средний бизнес. Появились зачатки более разнообразной промышленной базы, которая сможет работать на развитие, если будет восстановлена конкурентная среда и локальные поставщики не превратятся в защищенных монополистов.

Четвертая потенциальная опора — изменение политического отношения к государственным инвестициям в развитие. В течение долгого времени любые разговоры о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах и вложениях в человеческий капитал за счет бюджета наталкивались на жесткое табу: «государство не должно вмешиваться, накопление резервов важнее расходов». Это сдерживало и коррупционные практики, и необходимые вложения.

Война разрушила этот барьер самым неблагоприятным способом, но пространство для осмысленной инвестиционной политики все же появилось. Теперь возможно обсуждать целевые государственные вложения в инфраструктуру, технологии, подготовку кадров. При этом важно не подменить такую политику дальнейшим расширением государственного участия как собственника и регулятора. Экспансию государства в бизнес нужно сдерживать, одновременно признавая необходимость бюджетной стабилизации — но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не в первый же год перехода любой ценой.

Наконец, пятая опора — расширившаяся география экономических связей. В условиях закрытия прежних каналов российский бизнес — как государственный, так и частный — выстроил более плотную сеть контактов со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но эти связи существуют у конкретных компаний и людей. При смене курса их можно попытаться использовать как платформу для более равноправного сотрудничества, а не только для продажи сырья по заниженным ценам и закупки любых товаров по завышенным.

Все перечисленные точки опоры не действуют по отдельности и не включатся автоматически. Каждая требует сочетания правовых, институциональных и политических условий. У каждой есть и риск вырождения: дорогой труд без доступа к технологиям приводит к стагфляции, «запертый» капитал без правовых гарантий — к омертвлению активов, локализация без конкуренции — к новой монополизации, активная роль государства без контроля — к очередному витку рентного передела. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все расставит по местам; нужно целенаправленно создавать среду, в которой потенциал трансформации сможет раскрыться.

Есть еще одно измерение, которое легко потерять из виду в структурном анализе. Экономическое восстановление — не только техническая задача. Политический итог перемен будет определяться не элитой и не активными меньшинствами, а массовыми «середняками» — домохозяйствами, для которых решающими являются стабильные цены, доступная работа и предсказуемый повседневный порядок. У этих людей нет сильной идеологической мотивации, но есть высокая чувствительность к любому резкому нарушению привычной жизни. Именно они формируют основу повседневной легитимности любой власти — и по их ощущениям новый порядок будет получать поддержку или сталкиваться с отторжением.

При этом важно различать группы, которые действительно зависят от нынешней военной модели экономики. Речь не о тех, кто сознательно пролоббировал войну или непосредственно наживается на ней, а о более широких слоях, чьи доходы и занятость привязаны к сегодняшней структуре расходов.

Первая группа — семьи контрактников, чье благосостояние напрямую связано с военными выплатами и надбавками. С окончанием боевых действий их доходы могут довольно быстро и заметно сократиться, затронув миллионы человек.

Вторая — работники оборонной промышленности и смежных производств, в совокупности несколько миллионов занятых и их семьи. Их рабочие места зависят от оборонного заказа, но значительная часть этих людей обладает реальными инженерными и производственными навыками, которые при разумной конверсии могли бы пригодиться в гражданских высокотехнологичных отраслях.

Третья группа — предприниматели и работники гражданских производств, которые заняли ниши, освободившиеся после ухода иностранных компаний и ввода ограничений на их продукцию. К ним примыкают сектор внутреннего туризма и общепита, где спрос вырос вследствие внешней изоляции. Называть таких игроков «выгодоприобретателями войны» некорректно: они выполняли задачу адаптации экономики к новым условиям и накопили компетенции, которые в переходный период могут оказаться полезны.

Четвертая группа — люди, выстроившие схемы параллельной логистики и обходных поставок в условиях санкций. По многим параметрам это напоминает опыт 1990‑х годов, когда развивался челночный бизнес и сложная архитектура бартерных расчетов и взаимозачетов. Это прибыльная, но крайне рискованная предпринимательская активность в серой зоне. В более здоровой институциональной среде те же навыки и связи могут начать работать на развитие — подобно тому, как легализация частного бизнеса в начале 2000‑х позволила части «теневой» предприимчивости перейти в официальный сектор.

С учетом всех перечисленных групп и их семей речь идет как минимум о десятках миллионов человек, чьи интересы и страхи нельзя игнорировать при проектировании изменений.

Главный политэкономический риск переходного периода в том, что если большинство людей переживет его как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, то демократизация будет воспринята как система, которая принесла свободам меньшинства сопутствовать ухудшению жизни большинства. Для многих именно так запомнились 1990‑е годы, и этот опыт до сих пор подпитывает запрос на «порядок».

Это не означает, что ради лояльности таких групп нужно отказываться от преобразований. Но реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и с пониманием, что у разных категорий «бенефициаров военной экономики» разные опасения и потребности, требующие разных подходов.

Общий диагноз таков: экономическое наследие войны тяжело, но не безнадежно. Потенциал для восстановления существует, но он не раскроется сам по себе. Массовый «середний» избиратель и потребитель будет оценивать переход не по макроэкономическим показателям, а по собственному кошельку и ощущению порядка. Отсюда следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием немедленного процветания, ни политикой возмездия, ни простым возвратом к моделям начала 2000‑х, которых уже не существует в изменившемся мире.