После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые прежде избегали публичных высказываний о политике. Многие впервые с начала полномасштабной войны России против Украины задумались об отъезде. Политологи указывают, что режим впервые за несколько лет оказался на пороге серьезного внутреннего конфликта: интернет‑запреты, реализуемые силовыми структурами, вызывают раздражение у технократов и части политической элиты.
Политолог Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового мира
Поводов говорить о нарастающих проблемах у российской политической системы накопилось немало. Общество уже привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько стремительно, что людям просто не хватает времени приспособиться. Все чаще они затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой инфраструктуре: при всех издержках «цифрового контроля» значительную часть услуг и товаров можно было получить быстро и относительно комфортно. Даже военное время изначально не разрушило эту сферу: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) не были массовыми, Instagram продолжали использовать через VPN, а пользователи мессенджеров просто сместили акцент в пользу Telegram.
Теперь же привычный цифровой быт начал рассыпаться буквально за считаные недели. Сначала участились продолжительные сбои мобильного интернета, затем власти перешли к блокировке Telegram, фактически загоняя пользователей в госмессенджер MAX, а после под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная повестка стала продвигать «цифровой детокс» и ценность живого общения, но такая риторика слабо резонирует с обществом, которое давно и глубоко встроено в цифровую среду.
Даже внутри системы власти до конца не понимают, к каким политическим последствиям это приведет. Курс на ужесточение контроля в интернете продвигают силовые структуры. При этом у него фактически нет полноценного политического сопровождения, а исполнители на нижних уровнях нередко сами критически относятся к новым запретам. Во главе государства — президент, который формально одобряет силовой подход, не вникая в технические и социальные нюансы происходящего.
В результате форсированная кампания по ограничениям в сети сталкивается с пассивным или осторожным саботажем на более низких этажах бюрократии, с открытой критикой даже от лояльных комментаторов и с нарастающим недовольством бизнеса. Последний не просто теряет каналы рекламы и продаж, но и вынужден работать в условиях регулярных сбоев, когда элементарные операции вроде оплаты картой внезапно становятся невозможными.
Для рядового россиянина картина выглядит предельно просто и мрачно: интернет работает нестабильно, видео не отправляются, связь срывается, VPN постоянно «падает», банковской картой нельзя расплатиться, деньги невозможно снять. Сбои со временем устраняются, но ощущение ненадежности инфраструктуры и тревога остаются.
Все это происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос не в том, сможет ли власть обеспечить себе нужный результат, — в этом сомнений практически нет. Гораздо важнее, как провести кампанию и само голосование без провалов, когда информационный нарратив утекает из‑под контроля, а инструменты реализации жестких решений фактически сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX — и финансово, и политически. Но они годами строили свои сети влияния именно в Telegram, привыкли к его относительной автономии и выработанным правилам игры. Через этот мессенджер идут основные электоральные и информационные коммуникации.
MAX, в отличие от Telegram, полностью прозрачен для спецслужб. Любая политическая и информационная активность в нем, часто переплетенная с коммерческими интересами, оказывается под прямым наблюдением. Для чиновников и политических игроков использование такого инструмента означает не просто привычную координацию с силовыми структурами, а резкий рост собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовому блоку — процесс не новый. Однако формальная ответственность за выборы по‑прежнему лежит на внутриполитическом блоке администрации, а не на спецслужбах. И хотя там традиционно настороженно относятся к иностранным платформам, методы борьбы силовиков вызывают у политического менеджмента растущее раздражение.
Кураторов внутренней политики тревожит то, что их возможности влиять на развитие событий сокращаются, а главные решения, определяющие отношение общества к власти, принимаются в обход их участия. Дополнительную неопределенность создают размытые военные цели и неясные дипломатические шаги, из‑за чего становится сложно планировать даже ближайший политический цикл.
Подготовка к выборам в таких условиях превращается в постоянный риск: новый сбой связи или очередное громкое ограничение в сети способны в считаные дни изменить общественные настроения. Непонятно и то, пройдет ли голосование на фоне эскалации войны или в ситуации относительной паузы. В итоге акцент внутри системы смещается в пользу чисто административного давления, где идеология и нарративы играют все меньшую роль. Значение политических технологов и кураторов внутренней политики соответственно уменьшается.
Война дала силовикам дополнительные рычаги, позволив под лозунгом «безопасности» проталкивать удобные им решения в самых разных сферах. Но чем дальше, тем чаще эта логика приводит к снижению конкретной безопасности — отдельных регионов, бизнеса, чиновников и военных. Абстрактная защита государства оказывается выше жизни и интересов людей, живущих рядом с линией фронта, выше устойчивости малых компаний, зависимых от онлайн‑рекламы и продаж, и даже выше задач проведения пусть формально несвободных, но убедительных выборов.
В прифронтовых регионах, где ограничения связи объясняют защитой от разведки противника, люди рискуют не получить своевременные оповещения об обстрелах. Военные подразделения сталкиваются с перебоями в работе привычных каналов связи. Малый и средний бизнес теряет доступ к аудитории. Даже вопрос легитимизации режима через выборы отодвигается на второй план по сравнению с желанием установить максимально жесткий контроль над интернетом.
Так складывается парадокс: расширяя инструменты слежки и цензуры во имя предотвращения гипотетических угроз, государство усиливает ощущение опасности не только у общества, но и у отдельных групп внутри самой элиты. После нескольких лет войны в системе практически не осталось структур, которые могли бы уравновесить влияние силового блока. Роль президента постепенно смещается к позиции наблюдателя, который дает «добро» на новые инициативы, но не берет на себя ответственность за их последствия.
Публичные заявления главы государства показывают, что силовые ведомства получили от него зеленый свет на дальнейшие ограничения, но одновременно демонстрируют его оторванность от специфики цифровой среды. Нюансы технологий, особенности работы платформ и реальные потребности пользователей остаются за пределами его внимания.
Элита против силовиков
Парадокс в том, что и для самих силовых структур ситуация складывается непросто. Несмотря на их доминирование, российская политическая система во многом сохранила довоенную институциональную конфигурацию. Значительную роль по‑прежнему играют технократы, формирующие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, а также расширенный внутриполитический блок. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их одобрения и зачастую вопреки их интересам.
Возникает вопрос: кто в итоге задаст правила игры. Чем сильнее элита сопротивляется, тем жестче становятся действия силовых ведомств. Несогласие вызывает желание еще активнее перестраивать систему под себя, ограничивая любую автономию. Публичные возражения даже со стороны лоялистов лишь подталкивают силовиков к новым репрессивным решениям.
Дальше все упирается в то, перерастет ли это давление в более серьезное сопротивление внутри элиты и сумеют ли силовые ведомства его подавить. Неопределенности добавляет образ пожилого лидера, который, по оценкам наблюдателей, не предлагает ясного выхода ни к миру, ни к победе в войне, с трудом ориентируется в происходящем и предпочитает не вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгое время главный ресурс президента заключался в его воспринимаемой силе. Но если эта сила начинает вызывать сомнения, он становится менее нужен всем — в том числе силовикам. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти и институтов в воюющей России входит в более активную и конфликтную фазу.
