«Интернет как базовая потребность»: как российские подростки живут в условиях блокировок и отключений связи

Сильнее всего ограничения в интернете внутри России ощущают подростки. Для них сеть — это не просто развлечение, а ключевой способ общения, учебы и получения информации. В условиях блокировок и мобильных отключений им приходится каждый день искать обходные пути — и одновременно думать о собственной безопасности.

Подростки из разных регионов страны рассказали, как изменились их будни после появления «белых списков», мобильных шатдаунов и закрытия доступа к международным сервисам.

Марина, 17 лет, Владимир

За последний год блокировки стали восприниматься гораздо острее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно из‑за непонимания, какие сервисы отключат дальше, а раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для молодого поколения. Ограничения, по словам Марины, только подрывают доверие к тем, кто их вводит.

Во время сообщений о воздушной опасности мобильный интернет на улицах просто исчезает — связаться ни с кем невозможно. Марина пользуется альтернативным мессенджером, который продолжает работать на улице, несмотря на предупреждения о его небезопасности от производителей техники.

Практически каждое действие в сети связано с постоянным переключением: включить VPN, чтобы посмотреть короткие видео, выключить его ради отечественных соцсетей, снова включить для доступа к видеоплатформам. При этом сами VPN‑сервисы регулярно блокируются, приходится все время искать новые варианты.

Замедление и ограничения работы крупнейшей видеоплатформы Марина восприняла особенно болезненно: это был ее главный источник информации и часть повседневной жизни. Она продолжает получать оттуда контент, а также из мессенджеров, обходя блокировки.

Сильно изменилось и использование музыкальных сервисов. Из‑за законодательных ограничений отдельные треки и альбомы исчезают из каталогов, приходится искать их на зарубежных платформах или придумывать способы их оплачивать.

Во время действия «белых списков» иногда страдает даже учеба: однажды у Марины не открывался популярный образовательный сайт с заданиями к ЕГЭ.

Особенно обидной она называет блокировку игровой платформы Roblox — для нее это был важный способ социализации. После ограничений общение с друзьями оттуда перешло в мессенджеры, а сама игра плохо работает даже через VPN.

При этом серьезных проблем с доступом к информации Марина не ощущает: по ее словам, «в целом все удается посмотреть». Ей кажется, что медиапространство даже стало более открытым к зарубежному контенту: в ленте стало больше материалов из Европы, а пользователи из разных стран чаще пытаются говорить о мире и налаживать диалог.

Обход блокировок она называет «базовым навыком» своего поколения. Подростки привыкли пользоваться сторонними сервисами и не стремятся переходить в государственные мессенджеры. В разговорах с друзьями доходило до идей вроде общения через площадки, изначально не предназначенные для переписки. По ее наблюдениям, старшему поколению проще смириться и перейти в разрешенный сервис, чем учиться обходить ограничения.

Готовность участвовать в акциях против блокировок Марина в своем окружении практически не видит: обсуждать ситуацию многим проще, чем выходить на улицу. Страх за безопасность появляется именно там, где речь заходит о действиях, а не о разговорах.

В школе учеников пока не заставляют переходить в новый отечественный мессенджер, но Марина опасается давления при поступлении в вуз. Один раз ей уже пришлось устанавливать приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: она указала там вымышленные данные, запретила доступ к контактам и сразу же удалила программу. Девушка говорит, что испытывает к этому сервису недоверие из‑за обсуждений возможной слежки.

Марина рассчитывает, что в будущем ограничения могут быть сняты, но, наблюдая за текущими инициативами по ужесточению контроля и возможной полной блокировке VPN, признает, что, скорее всего, станет только сложнее. В случае окончательной изоляции она готова перейти на отечественные соцсети и SMS, пробовать новые приложения и адаптироваться к любой реальности.

Девушка мечтает стать журналистом, старается следить за мировыми событиями и смотреть образовательный контент. Она уверена, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, выбрав направления, не связанные напрямую с политикой. При этом Марина не планирует уезжать: у нее нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможность переезда она допускает только в случае масштабного конфликта или радикальных изменений, но пока настраивает себя на адаптацию к тому, что есть.

Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область

Для Алексея мессенджер, в котором есть и новости, и общение с друзьями, и школьные чаты, стал «центром жизни». При этом он не считает себя полностью отрезанным от интернета: и школьники, и учителя, и родители освоили обходные технологии, и для многих это превратилось в рутину. Алексей даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних сервисов.

Но блокировки все равно ощущаются. Чтобы послушать музыку на зарубежной платформе, нужно поочередно подключать разные серверы. Затем, чтобы зайти в банковское приложение, приходится полностью отключать VPN — оно просто отказывается с ним работать. В итоге подросток все время «дергается» между настройками.

С учебой тоже возникают сложности. В его городе мобильный интернет отключают почти ежедневно, из‑за чего не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников давно нет, поэтому иногда школьники не могут узнать домашнее задание или расписание. Школьные чаты в мессенджерах также функционируют нестабильно, и это напрямую влияет на оценки.

Официальные объяснения блокировок — борьба с мошенниками и забота о безопасности — кажутся Алексею нелогичными: мошенники, по его словам, прекрасно осваивают и «разрешенные» площадки. Его раздражают и заявления отдельных региональных чиновников о том, что «свободный интернет» невозможен, пока граждане «недостаточно стараются» ради власти.

Со временем, признается он, к происходящему привыкаешь и начинаешь относиться без особых эмоций. Но в моменты, когда приходится включать VPN, прокси и другие инструменты просто ради игры или короткого сообщения, вспышки раздражения возвращаются. Особенно тяжело, когда становится сложно связаться с друзьями из‑за рубежа и возникает чувство не только бытовых неудобств, но и настоящей изоляции.

О призывах выйти на акции против блокировок Алексей слышал, но участвовать не собирался: уверен, что большинство людей испугались, поэтому массовых выступлений и не произошло. Его окружение — в основном подростки, которые проводят время в игровых чатах и мало интересуются политикой. У многих устойчивое ощущение, что происходящее «не относится к ним».

Планы на будущее у Алексея скорее прагматичные. Он заканчивает школу и собирается поступать на направление, связанное с гидрометеорологией, так как сильнее всего чувствует себя в географии и информатике. При этом подросток опасается, что из‑за льгот для участников военных действий и их родственников конкурс может стать для него недоступным. Зарабатывать он планирует в бизнесе, опираясь на личные связи, и в целом предпочел бы остаться в России. Возможный переезд за границу — лишь крайний сценарий, который он рассматривает только при прямых персональных ограничениях.

За последний год Алексей уверен: в стране стало ощутимо хуже, а в перспективе ждет еще более жестких мер. В обществе он видит недовольство, но не готовность к действиям — слишком велик страх. Если однажды будут заблокированы все VPN и обходные инструменты, он считает, что жизнь превратится скорее в «существование», но люди со временем и к этому привыкнут.

Елизавета, 16 лет, Москва

Для Елизаветы мессенджеры и онлайн‑сервисы давно стали минимальным набором повседневных инструментов. Каждый раз, когда приходится что‑то включать и переключать ради простого входа в привычное приложение, особенно вне дома, это вызывает раздражение и тревогу.

Девушка много занимается английским и старается общаться с людьми из других стран. Когда собеседники задают вопросы о ситуации в России и о том, почему местным жителям приходится включать VPN практически для каждого приложения, ей становится неловко от осознания разницы в опыте.

За последний год она особенно остро почувствовала последствия блокировок, когда начали отключать интернет на улице: переставали работать сразу все сервисы. Любые бытовые действия стали занимать больше времени, подключение часто срывается с первого, второго и даже третьего раза. Не у всех знакомых есть аккаунты в нескольких соцсетях, поэтому при выходе из дома общение с частью людей буквально обрывается.

VPN и прокси Елизавета включает уже автоматически — одно касание по кнопке, не требующее лишних размышлений. Если не работает один прокси для мессенджера, она по привычке отключает его, включает VPN и снова пытается подключиться.

Чтобы поиграть в мобильные игры, ей приходится настраивать дополнительные DNS‑серверы и каждый раз перед запуском игры менять настройки. Та же схема распространяется и на обучение: на видеоплатформах осталось множество образовательных роликов по обществознанию и английскому, которые Елизавета использует для подготовки к олимпиадам. На планшете такие видео часто либо долго грузятся, либо не открываются вовсе. Девушка говорит, что в итоге думает не о самом учебном материале, а о том, как вообще до него добраться. Российские аналоги, по ее словам, не содержат нужного ей контента.

В свободное время она смотрит блоги и записи спортивных трансляций, в том числе по американскому хоккею. Любимые трансляции до сих пор приходится ловить и включать с задержкой, а часть контента доступна только через обходные пути.

По наблюдениям Елизаветы, молодежь в целом гораздо лучше разбирается в обходе блокировок, чем старшее поколение, но многое зависит от мотивации. Родители часто просят детей установить и настроить VPN. В ее окружении практически все сверстники умеют пользоваться прокси и альтернативными серверами, а вот многие взрослые, которым нужна информация, обращаются за помощью к подросткам.

Представить ситуацию, в которой полностью перестанут работать VPN и прокси, Елизавете сложно. Она называет это «страшным сном», потому что не понимает, как тогда будет общаться с друзьями из дальних стран. Без обхода блокировок большая часть значимого контента исчезнет, а жизнь сузится до «дом — учеба», без полноценного понимания мира за пределами своего города.

Девушка считает, что, с одной стороны, ограничения могут усилиться, но, с другой, появятся новые способы их обхода. Еще несколько лет назад массовых прокси почти не было, а сегодня многие их используют по умолчанию. Она надеется, что и дальше найдутся те, кто будет придумывать новые решения.

О призывах выйти на протесты против блокировок Елизавета слышала, но сама и большинство ее знакомых участвовать в таких акциях не готовые — прежде всего из‑за страха за дальнейшую жизнь и учебу. Девушка говорит, что вокруг полно историй о подростках, которым после участия в протестах приходилось уезжать из страны и начинать все с нуля. При этом она регулярно слышит вокруг недовольство происходящим, но видит, что у людей почти нет веры в эффективность протестов.

Елизавета подумывает об учебе за границей, но хочет закончить бакалавриат в России. Желание пожить в другой стране у нее появилось еще в детстве: она учила языки и мечтала увидеть, как живут люди в других культурах. Она надеется, что однажды в России изменится отношение к интернету и в целом к свободе информации, а также завершится война, из‑за которой тысячи семей уже столкнулись с личными потерями.

Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург

Анна считает странным разрыв между официальными заявлениями о «внешних причинах» отключений и тем, какие именно ресурсы оказываются недоступными. По тому, что блокируется, ей очевидно: речь идет о контроле над обсуждением проблем. Иногда, признается она, накрывает чувство безысходности: в 18 лет сложно думать о взрослении, когда нет ясности, куда двигаться дальше, и возникает абсурдный вопрос — «неужели скоро мы будем передавать сообщения голубями?»

В повседневной жизни ограничения ощущаются на каждом шагу. Анна уже перепробовала множество VPN‑сервисов: одни отключались, другие переставали работать корректно. При прогулках на улице часто выясняется, что любимые треки исчезли из каталога музыкального сервиса. Чтобы их послушать, приходится включать VPN, открывать видеоплатформу и держать экран постоянно включенным. В результате она стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проходить весь этот путь просто не хватает сил и времени.

С общением, по словам Анны, ситуация пока терпимая: часть знакомых переехала в отечественные соцсети, которые ей самой когда‑то были мало знакомы. Девушка отмечает, что ей не по душе лента с агрессивным и шокирующим контентом, но ей все равно пришлось освоить новый интерфейс ради связи с людьми.

Учебный процесс также страдает: при работе с литературой на уроках онлайн‑книги часто не открываются из‑за ограничений, и ученикам приходится идти в библиотеки и искать печатные издания. Это заметно замедляет занятия и усложняет доступ к материалам.

Особенно сильно, по словам Анны, «посыпались» онлайн‑занятия. Учителя, которые раньше бесплатно помогали школьникам по мессенджерам, оказались вынуждены постоянно менять платформы для созвонов, пробовать новые приложения и иностранные мессенджеры. В итоге у класса появилось сразу несколько чатов в разных сервисах, и каждый раз приходится проверять, какой из них в данный момент работает, чтобы просто узнать домашнее задание.

Анна готовится поступать на режиссуру и столкнулась с тем, что список обязательной литературы по специальности почти недоступен в цифровом виде. Большинство нужных книг западных теоретиков кино не найти ни в крупнейших электронных библиотеках, ни на популярных платформах. Бумажные экземпляры, по ее словам, продаются в интернете по сильно завышенным ценам. Девушка опасается, что часть современных зарубежных авторов могут полностью исчезнуть из открытой продажи, и она не успеет их прочитать.

Анна по‑прежнему в основном смотрит видеоконтент: стендап‑комиков, авторские блоги, путешествия. Часть любимых авторов, перешедших на отечественные платформы, для нее фактически «исчезла» — она принципиально не пользуется некоторыми сервисами и не готова к ним привыкать. В то же время подростки младших классов, по ее наблюдениям, еще лучше разбираются в обходе блокировок, чем старшие, и часто помогают и учителям, и старшим школьникам.

Однажды из‑за внезапной поломки VPN Анна заблудилась в городе: не смогла открыть карту или написать родителям. Ей пришлось искать Wi‑Fi в метро, чтобы получить доступ к навигации. После этого она решилась на гораздо более сложные меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номера знакомых из других стран, придумывала зарубежные адреса, устанавливала новые VPN‑сервисы, пока не подобрала относительно стабильный вариант с платной подпиской. Но и его приходится регулярно перенастраивать, меняя серверы.

Самым тяжелым Анна называет постоянное напряжение из‑за базовых цифровых действий: еще несколько лет назад ей было сложно представить, что смартфон может превратиться в «кирпич» только из‑за политических решений. Мысль о том, что однажды могут отключить «вообще все», вызывает у нее постоянную тревогу. Если доступ к VPN полностью исчезнет, Анна уверена: люди окажутся в крошечном замкнутом мире, где есть только дом, учеба и минимум информации о жизни за пределами страны.

Она предполагает, что в крайнем случае большинство людей перейдет в разрешенные отечественные соцсети — но категорически не хочет оказываться в ситуации, где выбор будет сведён к одному‑двум государственным сервисам.

Про протесты против блокировок Анна тоже слышала, но считает, что для большинства несовершеннолетних участие в них связано со слишком большими рисками. По ее словам, многие боятся, что одно появление на акции может закрыть большое количество возможностей — от учебы до поездок. Она часто слышит от ровесников скепсис и даже агрессию в адрес тех, кто выступает против ограничений, и связывает это либо с влиянием семей, либо с общей усталостью, которая превращается в цинизм.

Думать о будущем Анне тяжело: она провела всю жизнь в одном городе и окружении и не знает, как будет жить через пять лет. Каждый день она размышляет о том, стоит ли рисковать и уезжать, но обратиться за советом к старшему поколению почти бессмысленно — их опыт вырос в совсем других условиях.

Учебу за границей Анна рассматривает как один из возможных вариантов, не только из‑за цифровых блокировок, но и из‑за общего ощущения ограниченности: цензура в кино и литературе, статус «иноагентов» для деятелей культуры, отмены концертов. Ей кажется, что в стране постоянно что‑то скрывают, не давая увидеть полную картину. При этом представить себя в одиночестве в чужой стране ей тоже трудно: иногда эмиграция кажется ей разумным выходом, иногда — лишь романтизацией чужой реальности.

Анна вспоминает, как в 2022 году ссорилась с людьми в чатах из‑за начала боевых действий и была уверена, что «никто этого не хочет». Теперь, после множества разговоров, ей уже так не кажется. Это ощущение всё сильнее перевешивает любовь к собственному городу и стране.

Егор, 16 лет, Москва

Егор признается, что сам факт постоянного использования VPN уже не вызывает у него сильных эмоций — это стало привычкой. Но в быту это мешает почти во всем: одни сайты без VPN не открываются, другие, наоборот, отказываются работать с включенным сервисом.

Серьезных провалов в учебе он не вспоминает, но рассказывает типичную ситуацию: во время выполнения задания по информатике он отправил задачу в нейросеть, получил часть ответа, после чего VPN отключился, и сервис не успел выдать полный код. Тогда подросток просто воспользовался другой платформой, которая в тот момент работала без обходных инструментов. Иногда, когда мессенджер не работал, Егор даже пользовался этим, чтобы игнорировать сообщения репетиторов.

Важнейшими для него остаются видеоплатформы: и для учебы, и для развлечений. Он смотрит там объяснения по школьным темам, сериалы и фильмы, пересматривает супергеройские франшизы. Иногда пользуется отечественными видеосервисами или ищет фильмы через браузер. Кроме того, заходит в зарубежные соцсети, которые требуют подключения VPN.

Из способов обхода Егор использует только VPN. Другие приложения, которые обещают доступ к мессенджерам без обхода, он пока не тестировал. При этом он уверен, что именно молодежь активнее всего ищет такие варианты: кому‑то нужно общаться с друзьями за рубежом, кто‑то зарабатывает на видеоплатформах и в соцсетях. Без VPN, считает он, «сейчас почти никуда не зайдешь».

О возможном смягчении блокировки отдельных сервисов Егор слышал, но признается, что в целом ему все это не особенно интересно. Он говорит, что никогда не увлекался политикой и не видит себя участником митингов, даже если речь идет об интернет‑ограничениях. Родители, по его словам, вряд ли отпустили бы его на подобные акции, а сам он считает, что его личный голос «ничего не изменит» и что есть более тяжелые темы, чем блокировка одной соцсети.

В будущем Егор хочет стать предпринимателем и ориентируется на пример родственников. На ситуацию с бизнесом в России он смотрит без особой глубины: предполагает, что многое зависит от выбранной ниши и конкуренции. Блокировки, по его мнению, кому‑то могут даже помочь — отечественным компаниям, которые заполняют освободившиеся ниши после ухода международных брендов. Но для тех, кто зарабатывает на зарубежных платформах, постоянный риск одномоментной потери бизнеса кажется ему «совершенно не прикольным».

О переезде из России он всерьез не задумывался: ему нравится жить в Москве, которую он считает безопасной и более развитой, чем многие города за рубежом. Возможность заказать услуги и товары в любое время суток он тоже ставит в плюс столице. За границей, по его словам, другой менталитет и отсутствует привычное окружение, а в России у него есть семья, знакомые и понятная среда. Поэтому менять страну он не планирует.

Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург

Ирина начала активно интересоваться политикой еще до начала полномасштабных событий, а затем, после череды тяжелых новостей, столкнулась с клинической депрессией. В какой‑то момент она решила больше не тратить эмоции на реакцию на действия государства и отстранилась от постоянного мониторинга новостной повестки.

Новые блокировки, по ее словам, вызывают уже скорее нервный смех: с одной стороны, они были предсказуемы, с другой — кажутся абсурдными. Ирина относится к происходящему с разочарованием и даже определенным презрением. Она напоминает, что ее поколение фактически выросло в интернете: первый смартфон с доступом в сеть у нее появился еще в младших классах школы, и вся жизнь выстраивалась вокруг приложений и соцсетей, которые сейчас активно ограничивают.

Для связи с родными за границей ей приходится пользоваться целым набором инструментов: прокси, модифицированные версии приложений, DNS‑сервера. Некоторые из них собирают и передают личные данные, но по субъективным ощущениям кажутся Ирине безопаснее, чем отдельные отечественные платформы.

Раньше она не знала, что такое DNS или специальные программы для обхода блокировок, а теперь включает и отключает их автоматически, не задумываясь. На ноутбуке у нее установлено ПО, которое перенаправляет трафик отдельных сервисов в обход российских серверов, чтобы можно было пользоваться видеоплатформой и игровыми чатами.

Ограничения, по ее словам, мешают и учебе, и отдыху. Классный чат, который раньше существовал в иностранном мессенджере, пришлось перенести в отечественную соцсеть. Репетиторские занятия, которые проводились в голосовых чатах игровой платформы, стало трудно проводить — пришлось переходить на другие сервисы. Zoom пока еще работает относительно стабильно, но другие видеоплатформы часто «лагают» настолько, что заниматься невозможно. Заблокировали и популярный конструктор презентаций, и Ирине пришлось осваивать менее удобные аналоги.

Она отмечает, что среди ее сверстников умение обходить блокировки стало таким же базовым навыком, как умение пользоваться смартфоном. Подростки почти автоматически настраивают прокси и VPN, тогда как многим взрослым проще смириться с ограничениями и перейти на государственные аналоги сервисов.

Ирина убеждена, что государство не остановится на уже введенных мерах: по ее словам, «слишком много всего западного еще можно заблокировать». Ей кажется, что кто‑то из инициаторов ограничений «вошел во вкус» и продолжает усиливать контроль, будто бы намеренно создавая гражданам дополнительный дискомфорт.

Она слышала о призывах выйти на акции против блокировок, в том числе от анонимных инициативных групп, но относится к ним с осторожностью: сомневается в прозрачности их действий и официальном согласовании митингов. При этом Ирина поддерживает тех активистов, которым удается все‑таки получить разрешения на публичные мероприятия, и говорит, что ей и ее друзьям важно хотя бы раз показать свою позицию, даже понимая, что один митинг ничего не изменит.

Будущее в России Ирина видит туманным. Она признается, что очень любит страну, культуру и людей, но не верит, что при сохранении текущей политической системы сможет построить здесь свою жизнь. Девушка планирует уехать в Европу хотя бы на время магистратуры, а если в России ничего не изменится, может остаться там навсегда. Вернуться ее могла бы заставить, по ее словам, только смена власти и заметное снижение уровня авторитарных практик.

Она мечтает жить в свободной стране, где не нужно бояться случайного слова или жеста на улице, опасаясь обвинений в «пропаганде» и нарушениях новых законов. Постоянное самоограничение и контроль за тем, что можно сказать вслух, сильно бьют по ее ментальному здоровью, которое и так остается хрупким.

Истории подростков, живущих в России, во многом схожи. Для многих из них интернет стал буквально единственным окном в мир, возможностью узнавать о происходящем за пределами официальных каналов, общаться с людьми из других стран и поддерживать связь с теми, кто уехал.

Четыре года войны, репрессий, блокировок, роста ксенофобии и ненависти — так описывает нынешнюю ситуацию один из 15‑летних участников этих рассказов. Он признается, что из‑за репортажей и фотографий в первые недели не мог поверить в реальность происходящего. Разговоры в семье и школе часто расходились с тем, что он видел в независимых источниках информации, и именно альтернативные медиа помогли ему сформировать собственное мнение.

Другие подростки говорят о схожем опыте: многие планы и мечты, связанные с будущим, оказались перечеркнуты после 24 февраля. Кто‑то хотел учиться за границей, кто‑то рассчитывал заниматься творчеством или IT без политического давления, но теперь не уверен, как и где сможет реализоваться. При этом далеко не у всех есть возможность уехать, и многие продолжают жить и учиться внутри страны, стараясь хотя бы сохранить доступ к независимой информации.

Часть героев материалов признается, что не может финансово поддерживать независимые проекты из‑за возраста и ограничений, но постоянно подчеркивает, насколько важно сохранение альтернативных источников новостей. Они рассказывают, как, несмотря на сбои VPN и блокировки сайтов, продолжают пользоваться приложениями, которые помогают им оставаться в курсе событий.

Для многих подростков доступ к независимым медиа стал условием сохранения психического равновесия: возможность читать разные точки зрения и получать проверенную информацию позволяет им хоть как‑то осмыслить происходящее и не чувствовать себя полностью изолированными. Они говорят, что без этого чувствовали бы себя запертыми «в очень маленьком замкнутом пространстве» — между домом, школой и официальной повесткой.

Несмотря на страх, апатию и усталость, у этих подростков сохраняется надежда: кто‑то верит в возможные перемены «сверху» или «снизу», кто‑то — в постепенное пробуждение критического мышления у окружающих. Почти все они говорят о желании жить в стране, где можно свободно говорить, задавать вопросы и не бояться за базовые права — в том числе за право на доступ к информации и свободный интернет.